Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

князя Полоцка Рогволода (Регнвальда?), убитого Владимиром, известного по «Договору Игоря» Турда (затем правителя Турова), и, наконец, Олава Трюггвасона, служившего конунгу Гардарики Вальдамару, вероятно, еще в начале новгородского периода его правления (Олав участвовал затем с «вендским» войском своего тестя Бурицлейва в походе Оттона II в 974 г. на Данию, см.: Там же. С. 112–113, 645). Он даже называл себя «Валланд» в «стране вендов», в походах на саксов и фризов, а в Англии и Ирландии — «Оли из Гардарики» (Там же. С. 115–116).

В целом ситуацию во «внешней Росии» середины и начала второй половины X в., по китайской аналогии («эпоха борющихся царств»), можно назвать «периодом враждующих князей». Если к концу правления Игоря и была выработана какая-то система правления в «высшем» эшелоне власти — «соподчинение князей», то она была нарушена после его смерти. Наивысшей ценностью правителя считалась его «удача», но она явно оставила Игоря в начале 40-х гг. X в. (подряд три поражения — от Песаха, Византии и в Каспийском походе). Авторитет князя пал так низко, что дружина открыто указывала ему, что ему следует делать (НПЛ. Л. 3 об.; ПСРЛ. Т. 1. Л. 14 об.). Сам по себе этот факт — отнюдь не вопиющее нарушение «правил игры» в отношениях князя и дружины (а в Скандинавии — даже конунга и бондов), но он явился как бы сигналом, что Игорь не выполняет свою часть «договора» («щедрость» в обеспечении дружины) при реципрокном характере отношений внутри «верхнего» уровня власти. Вероятно, главным аргументом дружины была угроза перейти к другому правителю. Во всяком случае, именно это заставило короля Теодориха в аналогичной ситуации (532 г.) против своей воли пойти грабить его собственную область Овернь (Колесницкий, 1967. С. 29).

Поднялся вопрос о неоправданном наделении лишь одного «мужа» (в данном случае старшего по рангу дружинника) Свенельда и его «отроков» (младший член дружины, в данном случае «личной»)[161] данью с целой земли. Вероятно, не только «славинии», но и русские князья «внешней» (возможно, и части «внутренней» — Чернигова?) «Росии», не получив ничего от похода 941 г., 943–944 гг., «повернули» все «внутренние» доходы в свою пользу. С учетом того, что получение доходов тогда было главной функцией (группы «самообеспечения») «верхнего» уровня власти, то это действительно могло случиться (эпизод с «древлянской данью» хотя и косвенно, но однозначно свидетельствует в пользу данного факта). В итоге, после провала попытки получить дань с Византии и, наконец, ожидаемой добычи с Каспия (гибель войска Х-л-гу), источником доходов личной дружины Игоря оставалась лишь одна «славиния» — земля древлян, с которой уже получил дань на свою дружину Свенельд. Об этом можно судить хотя бы по тому, что, покинув их землю, основная часть «полюдья» не пошла в дальнейший круговой объезд — в «славинию» «Другувитов» и прочих «пактиотов» (данников по договору, союзников) (Константин Багрянородный, 1991. С. 51), а по приказу Игоря вернулась в Киев («пусти дружину свою домови» — ПСРЛ. Т. 1. Л. 14 об.). Отсюда естественно выглядят фразы ПВЛ «и нача мыслити на Древляны, хотя примыслите болыпюю дань», «и примышляше к первой (Свенельдовой) дани и насиляше им» (Там же).

Результат был предсказуем: если уж вторая дань бралась «насильем», то что говорить о «третьей шкуре»? Сравнив Игоря с «волком»[162] (кстати, эпитет — весьма обычный для литературно-эпического «обрамления» скандинавских конунгов), древляне и поступили с ним соответственно, «разорвав надвое», «привязав к стволам деревьев» (Лев Диакон, 1988. С. 57). Этот символический акт как бы завершает и знаменует собой конец «варварского» «двухуровневого» государства.

К вопросу об «альтернативной» Руси государственности у восточных славян в середине и второй половине X в.

Еще в 1990 г. автором этой книги и его коллегой была высказана идея о том, что на основе позднероменской культуры начала X в. образуется «второе восточнославянское государство», включавшее «племенные» княжества северян, а также частично вятичей и радимичей (Шинаков, Григорьев, 1990. С. 66–68). К тому времени данное предположение базировалось лишь на надплеменном характере позднероменской культуры (не только северяне, но радимичи и вятичи), постулированном еще в конце 70-х гг. XX в. практически одновременно Г.Ф. Соловьевой (Соловьева, 1978. С. 177–178) и нами (Шинаков, 1977; 19806). Это единство тогда определялось как этнокультурное, присущее только верхушке общества и формирующихся предгородских центров. С другой стороны, А.В. Григорьев на основе исследования южной части границы «Руси и Северы» в X в. охарактеризовал соотношение этих двух этнополитических образований как «военное противостояние» (Григорьев, 1990. С. 18–19). Позднее мы обосновали это положение новыми исследованиями и для Среднего Подесенья (Шинаков, 1994), и для русско-радимичского пограничья (Шинаков, Гурьянов, 1994). В это же время получило подтверждение высказанное еще в 1990 г. предположение о возможности формирования в этом надплеменном образовании собственной денежно-весовой системы, основанной на обрезанных в кружок дирхемах весом от 1,5 до 1,7 грамма (по данным на тот момент) и «варварских» им подражаниях: «…признаки возможности функционирования подобной монетной системы с 30-х гг. по 90-е гг. X в. в пределах ромейской культуры (а ее памятники найдены и в радимичском Посожье (Макушников, 1990; Метельский, 1992) косвенно свидетельствуют и о наличии какой-то самостоятельной государственности в этих же территориальных и хронологических рамках (Шинаков, Григорьев, 1990). В этой связи нумизматические источники позволяют говорить, во-первых, о принадлежности [части] „Земли Радимичей“ и Подесенья к тому же политическому образованию, что и коренных роменских (северянских) земель. Во-вторых, позволяют уточнить в деталях прохождение конкретного участка границы этого политического образования с „Русской землей“, которая клином вдоль Снови — Вабли — Судости вдавалась в его территорию…» (Шинаков, Зайцев, 1993. С. 66–67). Напомним, что даже в тот период все десять известных тогда кладов и местонахождений обрезанных в кружок саманидских дирхемов (тогда был определен вес только в 1,6 грамма в среднем) и «варварских» им подражаний локализовались на территории ромейской культуры и восточной части этнокультурных радимичей второй половины X–XII в., однако до указанных работ на этот факт внимания не обращали. Только один такой клад находился в Венгрии (Хуст), и это было как раз то исключение, которое подтверждало правило: он содержал хазарские подражания и попал в Венгрию с территорий, тесно с Хазарией тогда связанных, то есть позднероменской культуры. В настоящее время число кладов и местонахождений превысило тридцать (Грачев, Лебедев, 2015. С. 69; Лебедев, Стародубцев, 2014, 2016; Лебедев и др., 2019) и новые находки, дифференцируя метрические нормы юго-восточной системы в хронологическом (и отчасти региональном) аспекте, только подтверждают ранее, на материалах десяти пунктов сделанные выводы. Вопрос же о возможной местной, ромейской чеканке «варварских» подражаний, в свое время поставленный А.В. Кузой (Куза, 1981) и А.В. Фоминым (Фомин, 1988), поддержанный и своеобразно интерпретированный В.В. Седовым, в настоящее время получает новое, хотя и